Как люди передвигались, жили, ели и общались в

Как люди передвигались, жили, ели и общались в



В дальнем 1789 году юный российский дворянин Николай Карамзин отчаливает в огромное путешествие по Европе, которое растянется на 17 месяцев. Он движется через европейские городка и деревни, живет в Берлине и Женеве, Париже и Лондоне, встречается с известными философами, посещает достопримечательности, следит за жизнью общества.

Во 2-ой половине XVIII века посреди русских дворян становится пользующимся популярностью так именуемый grand tour — огромное путешествие по культурным центрам Европы. Это считается нужным элементом образования, его финишным аккордом. Карамзин выбирает традиционный маршрут российских аристократов: через Германию и Швейцарию в Париж и Лондон.

Спустя некое время опосля возврата в Россию, Карамзин начинает издавать «Письма российского путника», представляющие из себя путные заметки и размышления о поездке. «Письма…» имеют большой фуррор у читателей и приносят создателю известность. В отличие от остальных трудов о путешествиях, они написаны {живым}, разговорным языком образованного человека и для почти всех оказываются путеводителем по Западной Европе как минимум на наиблежайшие полста лет.

Сейчас благодаря «Письмам…» мы можем возвратиться в прошедшее и посмотреть на мир очами того, кто отчаливал в путешествие наиболее 2-ух веков вспять.

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

Маршрут Карамзина был таковым: Тверь — С.-Петербург — Рига — Кенигсберг — Мариенбург — Данциг — Берлин (остановка приблизительно на недельку) — Дрезден — Лейпциг (тоже около недельки) — Веймар — Франкфурт — Базель — Цирих — Баден — Берн — Лозанна — Женева (остаётся здесь на конец озари и зиму) — Лион — Париж (приезжает в конце марта, остается до июня) — Кале (плывет отсюда на пакетботе в Лондон) — Лондон (июль-сентябрь) — Кронштат (кончает здесь путешествие).

Паспорта и визы до изобретения фото

Николай Карамзин отправился в свое путешествие приблизительно за 33 года до того, как Нисефор Ньепс в первый раз получил нечто, схожее на фотографию, а до вклеивания фото в паспорт оставалось больше столетия. (Мы ведали о этом в статье «100 лет нехороших фото: история фото на паспорт»). Но и в то время для перемещений были нужны документы.

В Европе особые дорожные удостоверения действовали уже несколько веков. В Рф документ под заглавием «паспорт» ввел Петр I в 1720-х годах. Передвигаться меж городками без него запрещалось. Паспорт служил не только лишь удостоверением личности, да и путным документом.

Бумаги людей различных соц групп отличались. В паспортах низших сословий указывали имя и фамилию обладателя, обрисовывали отличительные черты (цвет волос и глаз, форму носа и подбородка, приметные шрамы либо родинки, наличие либо отсутствие бороды, рост), пространство неизменного проживания, цель передвижения и срок деяния паспорта. Богатые и высокопоставленные путники были освобождены от детализированных описаний, и в целом их паспорта содержали меньше личных данных.

В удостоверениях личности дворян мог быть указан чин, пространство службы, пункт предназначения. Единой формы паспорта не было, а выдавать его могли различные ведомства. Не обходилось и без сложностей. Так, к примеру, Карамзин не сумел попасть в Европу из Санкт-Петербурга по воде, поэтому что не спланировал маршрут заблаговременно:

«Надлежало объявить мой паспорт в адмиралтействе; но там не желали надписать его, поэтому что он дан из столичного, а не из петербургского губернского правления и что в нем не сказано, как я поеду; другими словами не сказано, что поеду морем. Возражения мои не имели фуррора — я не знал порядка, и мне оставалось двигаться сухим методом либо взять иной паспорт в Петербурге. Я отважился на 1-ое; брал подорожную — и лошадки готовы».
Н. М. Карамзин. Письма российского путника

В XVIII веке выдача паспортов не была исключительным правом страны, а главной целью документа нередко выступала не идентификация предъявителя, а неопасное перемещение и пересечение границ. Люди часто путешествовали с паспортами, выданными государством предназначения либо государством пребывания, а не государством происхождения. Судя по всему, конкретно таковой паспорт (кроме русского) получает Карамзин по пути из Швейцарии во Францию:

«…мне дали в Женеве паспорт последующего содержания: „Мы, синдики и совет городка и республики Женевы, сим свидетельствуем всем, до кого сие имеет касательство, что, поелику государь К., 20 4 лет от роду, российский дворянин, хочет путешествовать по Франции, то, чтоб в его путешествии ему не было учинено никакого неудовольствия, ниже досаждения, мы всепокорнейше просим всех, до кого сие касается, и тех, к кому он станет обращаться, давать ему вольный и охранный проезд по местам, находящимся в их руководстве, не чиня ему и не дозволяя причинять ему никаких тревог, ниже помех, но оказывать ему всяческую помощь и споспешествование, каковые бы они хотели получить от нас в отношении тех, за кого бы со собственной стороны они перед нами поручительствовали. Мы обещаем созодать то же самое каждый раз, как нас будут о этом просить…“».

При этом, отмечает путник, таковой паспорт ему дали не из «отменной доброжелательности», получить его может хоть какой.

Что касается виз, то их не было. Наиболее того, если в течение XVIII века для поездок еще необходимы были различные путные грамоты, проезжие либо отпускные документы, то в девятнадцатом вся Европа будет открыта для вольных перемещений из-за резкого скачка в развитии индустрии, торговли, транспорта и… туризма. Активное внедрение визового режима меж странами начнется лишь опосля Первой мировой войны.

Ранее еще далековато. А в Рф тем временем основным документом на дорогах остается подорожная — документ, в каком обозначались маршрут, чин и звание путника. Подорожную было можно взять у губернаторов, начальников областей и городничих. Она давала право получить почтовых лошадок.

Что означает «двигаться почтой» и как были устроены 1-ые маршрутки

Почта в старину, как и на данный момент, занималась пересылкой писем, посылок и даже средств. В различных странах Европы организованная почта возникла в различное время, но в XVIII веке это учреждение работало везде. И практически всюду почта перевозила пассажиров. В Рф личные лица получили право воспользоваться почтовыми лошадьми во времена Петра I за двойные прогоны (по двойному тарифу). Почтовыми назывались казенные лошадки, которых путешественник менял на почтовых станциях. Отсюда и выражение «двигаться почтой» либо «двигаться на почтовых».

Если на почтовой станции сменялись не только лишь лошадки, да и повозка, приходилось перекладывать собственный багаж в последующую. Отсюда другое известное выражение: «двигаться на перекладных». Удобнее всего было путешествовать в собственном экипаже, меняя на почтовых станциях лишь лошадок. Очевидно, это было существенно дороже и навряд ли подступало для таковой длинноватой поездки, какую планировал Карамзин. Потому ему приходится мириться со всеми трудностями путешествия с пересадками:

«…надлежало, чтоб я вздумал, к несчастью, двигаться из Петербурга на перекладных и нигде не находил не плохих кибиток. Все меня сердило. Всюду, чудилось, брали с меня избыточное; на каждой перемене держали очень длительно».

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

Почтовые станции размещались на расстоянии от 6 до 25 верст друг от друга (миля равна 1,0668 километра) и были устроены более-менее похоже. У управляющего станцией бюрократа можно было взять лошадок, выяснить расписание и другую информацию, перекусить. Чем больше был город, тем больше лошадок и экипажей имела почта.

«Почта от Нарвы до Риги именуется немецкою, для того что комиссары на станциях немцы. Почтовые домы всюду одинаковые — низенькие, древесные, разбитые на две половины: одна для проезжих, а в иной живет сам комиссар, у которого можно отыскать все необходимое для утоления голода и жажды. Станции мелкие; есть по 12-ти и 10 верст. Заместо ямщиков ездят отставные бойцы…; рассказывая сказки, запамятывают они погонять лошадок, и для того приехал я сюда из Петербурга не до этого, как в 5-ый денек».

Сами экипажи были различными по размеру и степени удобства. В «Письмах…» Карамзин упоминает кибитку, открытую коляску, фуру, дилижанс. К примеру: «Прусская так именуемая почтовая коляска совершенно не похожа на коляску. Она есть не что другое, как длинноватая покрытая фура с 2-мя лавками, без ремней и без рессор». Либо: «Я отважился сейчас поутру двигаться в Лейпциг в общественной почтовой коляске (которая именуется желтою, Gelbe Kutsche, для того что обита желтоватым сукном)». Двигались с попутчиками.

Не считая простой почты была также критическая. Поездки не постоянно были легки и приятны:

«С иной перемены поехал я на так именуемой критической почте. В окаянной германской фуре так растрясло меня, что и сейчас чувствую боль (физическое или эмоциональное страдание, мучительное или неприятное ощущение) в груди. Сверх того, остался у меня на щеке рубец, и я должен еще благодарить судьбу, что глаза мои целы. Нужно знать, что дорога к саксонским границам идет по большей части лесом; как почтовая коляска открыта и весьма высока, то сидящие в ней беспрестанно должны нагибаться, чтоб не удариться головою о дерево. Ввечеру я задремал и схватил от какого-то ветвистого дерева такую пощечину, что у меня искры из глаз посыпались».

В различных странах почта имела свои индивидуальности. К примеру, прусские постиллионы «у всякой корчмы останавливались пить пиво, и злосчастные путники должны были вытерпеть либо выманивать их средствами». Не много чем отличались от их саксонские, которые «так же жалеют собственных лошадок, так же обожают пить в корчмах и так же грубы». В то же время французская почта «не дороже и притом несоизмеримо лучше германской. Лошадки всюду через 5 минут готовы; дороги красивые; постиллионы не ленивы — городка и деревни беспрестанно мерцают в очах путника». А вот в Великобритании опять та же картина с пьющими извозчиками: «На каждых 4 милях переменяли мы лошадок, но, невзирая на то, постиллионы, либо кучера, coachmen, останавливаются раза три пить в трактирах — и никто не смей им сказать ни слова!»

В Швейцарии нет почты и путникам приходится нанимать «извозчика, либо так именуемого кучера». Но, описывая свое пребывание в швейцарском Туне, Карамзин упоминает почтовую лодку: «Завтра разбудят меня в четыре часа. В это время отходит отсюда почтовая лодка, на которой перееду через озеро».

К слову, отличительной чертой российской почты был гул колокольчика. По нему на трактах и на почтовой станции знали о приближении экипажа. В Европе для тех же целей трубили в особый рожок, но посреди российских ямщиков рожок не прижился. Колокольчик навечно стал эмблемой дороги:

«…там сел я в кибитку, посмотрел на Москву, где оставалось для меня столько разлюбезного, и произнес: прости! Колокольчик зазвенел, лошадки понеслись…»

Путешествовали и пешком. В Базеле Карамзин познакомился с отпрыском придворного копенгагенского аптекаря, который прошел бóльшую часть Германии пешком, «один, с своею собакою и с кортиком на бедре, пересылая через почту чемодан собственный из городка в город». Но так передвигались лишь бедные путники либо авантюристы.

Увлекательный момент, связанный с организацией публичного транспорта, обрисовывает Карамзин в заметках о Лондоне:

«Еще прибавлю, что нигде нет таковой удобности ездить за город, как тут. Идете на почтовый двор, где стоит постоянно огромное количество карет; смотрите, на которой написано имя той деревни, в которую желаете двигаться; садитесь, молча, и карета в положенный час скачет, хотя бы и никого, не считая вас, в ней не было; приехав на пространство, платите безделку и убеждены, что для возврата отыщите также карету. Вот действие многолюдства и всеобщего излишка!»

В целом до возникновения поездов в XIX веке почта оставалась самым комфортным и легкодоступным методом перемещения меж городками и странами. А там, где не было стальных дорог, и далее служила для перевозки пассажиров.

Границы, городские стенки, заставы и взятки

Не считая муниципальных границ, путникам конца XVIII столетия приходилось иметь дело с заставами у городских ворот. Городка тех пор все еще были окружены стенками, на заставах инспектировали вещи и документы. 2-ые, судя по всему, в Европе добивались не постоянно, ограничиваясь устными вопросцами:

«Нужно сказать нечто о прусских допросах. Во всяком городе и местечке останавливают проезжих при заезде и выезде и спрашивают, кто, откуда и куда движется? Другие в шуточку сказываются забавными и различными именами, другими словами при заезде одним, а при выезде иным… Другой именуется Люцифером, иной Мамоном; 3-ий в город въедет Авраамом, а выедет Исааком».

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

Город Лион, Франция, 18 век

Время от времени на заставе обходится беглым осмотром, как, к примеру, во французском Лионе: «Осмотрщик очень учтиво задал вопрос, нет ли у нас продуктов, и опосля отрицательного ответа заглянул в каретный ящик, поклонился и отошел прочь, не дотронувшись до наших чемоданов».

А время от времени и серьезным, даже многократным допросом:

«У ворот мы тормознули. Сержант вышел из караульни нас допрашивать: „Кто вы? Откуда едете? Для чего приехали в Берлин? Где будете жить? Длительно ли тут пробудете? Куда поедете из Берлина?“ Судите о любопытстве местного правительства!

<…>

Только лишь я в собственной комнате расположился пить чай, пожаловал ко мне г. Блум с бумажкою в руках. „Для вас нужно на это отвечать“, — произнес он. Я узрел на бумаге те вопросцы, которые делали мне при заезде в город, с прибавлением 1-го: „В какие вороты вы въехали?“ Они написаны, и мне надлежало под каждым писать ответ. „Боже мой! Какая осторожность! Разве Берлин в осаде?“ — Государь Блум объявил мне с принципиальным видом, что завтра берлинская публика выяснит через газеты о моем приезде!»

Не считая того, городские ворота запираются на ночь (то есть темное время суток). Чтоб попасть в город опосля определенного времени, необходимо заплатить штраф (а может быть, и отдать взятку):

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

«Ворота были заперты, и любой из нас заплатил по нескольку копеек за то, что их отворили. Такой закон в Лейпциге: либо возвращайся в город ранее, либо плати штраф».

На страничках «Писем…» не один раз упоминается необходимость (либо во всяком случае возможность) заплатить, чтоб осмотрщики были лояльнее:

«На польской границе осмотр был не серьезный. Я отдал приставам копеек 40, опосля что они лишь заглянули в мой чемодан, веря, что у меня нет ничего новейшего».


«Я ждал, что при заезде в Пруссию на самой границе нас приостановят; но ж этого не случилось. Мы приехали в Мемель [название Клайпеды до 1924 года — Прим. ред.] в одиннадцатом часу, тормознули в трактире — и дали несколько грошей осмотрщикам, чтоб они не перерывали наших вещей».


«„Постойте, — произнес секретарь, — нужно оглядеть ваш чемодан“. Другими словами нужно было взять с меня несколько грошей».

Трактиры — bed and breakfast прошедшего

В XVIII веке путников становится больше. Вырастает и количество постоялых дворов. Размещаются они как в городках, так и вдоль почтовых трактов и именуются трактирами. В трактире можно переночевать и поесть. Это достаточно демократичное пространство, где встречаются путники из различных соц групп.

К концу века российские дворяне стали с неодобрением глядеть на трактиры и отдавать предпочтение ночлегу у родственников и знакомых (гостиницы лишь начитают появляться). Но Николай Карамзин, будучи дворянином, в протяжении всего пути останавливается в трактирах, отмечая лишь, что некие из их ужаснее, остальные лучше. В целом же трактир тех времен — это пространство, где хоть какой путник (при наличии средств, само собой) мог отыскать для себя ночлег и стол.

«Мы пришли прямо в трактир „Венца“, где заурядно останавливаются путники и где — невзирая на то, что мы были пешеходцы и с головы до ног покрыты пылью, — приняли нас весьма учтиво. Сей трактир почитается одним из наилучших в Швейцарии и существует наиболее 2-ух веков».

Постоялые дворы были даже в малеханьких деревнях, через которые проходили дороги. Стояли они и на пограничных постах и работали круглые сутки. Но время от времени вольных мест не оказывалось.

В качестве постоялых дворов упоминает Карамзин и корчмы, хотя почаще так назывались питейные заведения. В корчме тоже можно было поесть и переночевать. Описывая путь в Ригу, Карамзин гласит: «Те, которые движутся не на почтовых, должны останавливаться в корчмах». Но позже, прямо до Парижа, он сам не один раз остается в схожем заведении на ночлег. Похоже, слова «трактир» и «корчма» употребляются в «Письмах…» как синонимы.

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

«В конце концов, проехав Курляндиею наиболее двухсотен верст, въехали мы в польские границы и тормознули ночевать в богатой корчме. В денек переезжаем заурядно 10 миль, либо верст 70. В корчмах находили мы посейчас что пить и есть: суп, жареное с салатом, яйцы; и за это платили не наиболее как копеек по 20 с человека. Есть всюду кофе и чай; правда, что все не весьма отлично».

За столом в трактирах собиралась большая компания, время от времени по 30–40 человек, обедали вкупе. Выбора блюд, судя по всему, не было, или он был наименьшим. Во всяком случае Карамзин постоянно гласит о блюдах и их количестве, как о кое-чем предопределенном:

«В трактире отвели нам весьма неплохую и чисто прибранную комнату; развели в камине огнь, через час приготовили ужин, состоявший из 6 либо 7 блюд с десертом».

Время от времени трапеза могла оказаться совершенно умеренной, как, к примеру, в маленьком деревенском трактире, куда путник попал поздно вечерком:

«До этого всего заговорили мы о ужине. „Тотчас все будет готово“, — произнес трактирщик и принес нам сыру, масла, хлеба и бутылку кислого вина. — „Что все-таки еще будет?“ — спросили мы. — „Ничего“, — отвечал он».

Хозяевами трактиров были личные лица, а сами дома время от времени не достаточно чем отличались от обыденных. Ах так описывается в книжке один смешный вариант, который произошел с создателем по дороге во Франкфурт:

«Проезжая через малеханькое местечко близ Гиршфельда, постиллион мой тормознул у дверей 1-го дома. Я счел этот дом трактиром, вошел в него и первому человеку, который повстречал меня с низким поклоном, повелел принести бутылку воды и рейнвейна, сел на стул и не задумывался снимать собственной шапки. В комнате было еще человека три, которые с великою учтивостию начинали гласить со мною. Принесли рейнвейн. Я пил, хвалил вино и в конце концов задал вопрос, что нужно заплатить за него? — „Ничего, — отвечали мне с поклоном, — вы не в трактире, а в гостях у добросовестного обывателя, который весьма рад тому, что для вас полюбился его рейнвейн“. Представте мое удивление! Я схватил с себя шапку и стал просить прощения».

Но трактир для Карамзина — история только дорожная. Когда в Швейцарии он остается на всю зиму, то снимает комнаты:

«Трактирная жизнь моя кончилась. За 10 рублей за месяц я нанял для себя огромную, светлую, значительно прибранную комнату в доме, завел собственный чай и кофе; а обедаю в пансионе, платя за то рубли четыре в недельку».

Позже, во французском Лионе, он останавливается на ночлег уже не в трактире, а в гостинице либо отеле Hotel de Milan. Свою остановку обрисовывает так:


«Четыре человека кинулись отвязывать наши чемоданы, и за минуту все было внесено в дом, хотя нам еще не отвели комнаты. Трактирщица встретила нас с такою улыбкою, какой не видал я ни на германских, ни на швейцарских лицах. К несчастию, все светлицы были заняты, не считая одной, очень черной».

Любопытно, что, хотя Карамзин и гласит о «миланской гостинице», хозяйку именует трактирщицей, а номера светлицами. Вправду, гостиницы и гостиницы в том виде, как мы их знаем, везде покажутся лишь в последующем, девятнадцатом, столетии вкупе с ростом промышленных и торговых связей.

Вот так во время Карамзина смотрится отель в Париже: «Hotel есть наемный дом, где вы, не считая комнаты и услуги, ничего не имеете. Кофе и чай приносят для вас из наиблежайшего кофейного дома, а обед — из трактира».

Рестораны еще пока тоже остаются новостью и встречаются только в передовых европейских городках (как все этот же Париж): «Ресторатёрами именуются в Париже наилучшие трактирщики, у каких можно обедать. Для вас подадут роспись всем блюдам с означением их цены; выбрав, что угодно, обедаете на небольшом особливом столике».

«Мы смотрим, любуемся, рассуждаем и хвалим красивую выдумку средств»: сколько стоили путешествия

Когда Карамзин опубликовал свои «Письма…», нашлись критики, которым не нравились нередкие описания ежедневного быта, в том числе и указание цен. Дескать, нечего таковым приземленным вещам созодать в художественном произведении (а «Письма…», невзирая на собственный жанр, остаются конкретно художественным произведением). Но почти все читатели, напротив, отнеслись к бытовым деталям с огромным энтузиазмом. Сейчас тем наиболее интересно, во сколько что обходилось путнику за границей больше 2-ух веков вспять.

В Рф конца XVIII века самыми ходовыми валютными единицами были серебряный рубль и рубль в ассигнациях. На тот момент их стоимость была приблизительно равна. За границу могли ездить с рублями, но огромную сумму везти было тяжело и опасно. Потому ездили в большей степени с векселями — ценными бумагами, которые потом меняли через посредников: представителей биржи, зарубежных негоциантов и т. д.

Карамзин приводит цены в различных валютах зависимо от страны пребывания, но сам практически постоянно переводит их в рубли. Там, где по каким-то причинам были пробелы, мы попытались создать это за создателя.

Если гласить о курсе рубля в 1789 году, когда юный путник покидает Россию, к современному рублю, то, по различным данным, 1 рубль равен приблизительно 560–650 современным рублям [для перевода создатель употребляет сервис drevlit.ru и калькулятор на «Арзамасе» — Прим. ред.]. Другими словами современная заработная плата в 50 тыщ рублей эквивалентна приблизительно 84 рублям конца XVIII века. Но необходимо держать в голове и про исторический контекст в целом. Для примера: заработная плата охранника, цирюльника, маляра была 1,5–2,5 рубля, сержанта — около 4 рублей, священника — 17 рублей, лекаря — 21 рубль, асессора — 37 рублей. Коллежский советник получал 62 рубля, ректор Императорской академии художеств — 83 рубля с копейками. Практически 167 рублей платили основному артисту театра, оперы либо балета и 187 рублей — генерал-полицмейстеру, руководителю правоохранительных органов. А годичный бюджет средней фермерской семьи с 2-мя детками составлял около 30 рублей.

Поглядим сейчас, что сколько стоило в путешествии.

Жилище

Ночь (то есть темное время суток) в трактире в Риге — около 9 рублей. О данной нам остановке Карамзин поначалу пишет, что «владелец весьма услужлив: сам носил паспорт мой в правление и в благочиние и сыскал мне извозчика», а потом: «владелец пользовался моим недосугом и подал мне самый аптекарский счет; другими словами за одне день он брал с меня около 9 рублей!» Далее мы лицезреем, что таковая стоимость, быстрее, исключение из правил.

Комната в Лейпциге и в Дрездене — 30 копеек: «В Саксонии совершенно жить дешево».

Комната в парижском отеле — 2 луидора (около 15 рублей) за месяц.

«Справедливо молвят, что путнику нужно постоянно останавливаться в первых трактирах, не только лишь для наилучшей услуги, да и для самой экономии. Там есть всему определенная стоимость и излишнего ни с кого не потребуют; а в худеньких трактирах стараются взять с вас как можно наиболее, если приметят, что в кошельке вашем есть золото. У г. Блума плачу я за обед, который состоит из 4 блюд, 80 коп., за порцию кофе 15 коп., а за комнату в денек 50 коп.»

Транспорт

Одна миля на простой почте по Пруссии — 30 копеек плюс «постиллионам на вино».

Одна миля на почтовых по Франции — 20 копеек.

Поездка на личном извозчике из Базеля в Цюрих (около 70 км) — «два луидора с талером» (17 рублей).

В Берлине, одном из первых больших городов на пути Карамзина, «стоят на улицах наемные кареты так, как у нас извозчичьи дрожки либо сани. За восемь грошей — что по сегодняшнему курсу составит 40 копеек — можно двигаться в город куда угодно, лишь в одно пространство. Карета и лошадки весьма значительны».

Прогулка на лодке по Рейну в округах Цюриха — «французский талер, либо два рубли» на двоих.

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

Церковь Фраумюнстер в Цюрихе, Швейцария. Живописец Франц Шмид, акварель, 1757 год.

Обед

За обед в трактире по дороге в маленький германский городок Мейсен (на данный момент Майсен) «взяли опосля с всякого копеек по 40». Обед состоял из пивного супа с лимоном, жареной телятины и салата.

Стол без вина в Лейпциге и Дрездене — 30 копеек.

Обед из семи-восьми блюд и десерта в швейцарском трактире (в различных городках) — 8 гривен (быстрее всего, имеется в виду все этот же рубль).

«Я слыхал до этого, как будто в Швейцарии жить недорого; сейчас могу сказать, что это неправда и что тут все еще дороже, нежели в Германии, к примеру хлеб, мясо, дрова, платьице, обувь и остальные необходимости. Причина сей накладности есть достояние швейцарцев. Где богаты люди, там дешевы средства; где дешевы средства, там дороги вещи».

Обед во Франции, где даже в самых «одичавших местах» и «беднейших деревеньках» были отличные трактиры с сытным столом — «70 су (около рубля 20 копеек)» на двоих.

Ужин и ночлег там же — «восемьдесят либо восемьдесят 5 су, что составит на наши средства рубли полтора».

Обед из пяти-шести блюд с десертом в парижском ресторане — 1 рубль.

Обед в именитых английских увеселительных садах Воксал (быстрее всего, на нескольких человек) — 6 рублей. Обед состоял из цыпленка, анчоусов, сыра, масла, бутылки кларета (вино).

Плотный завтрак в пирожной лавке в Лондоне — от 2 рублей: «…такие завтраки недешевы».

Обед в кофейном доме в Лондоне — 2 рубля. Обед включает «кусочек говядины, пудинга и сыр».

Бутылка «самого худенького шампанского либо бургонского» в Великобритании — от 4 рублей: «Я желал спросить вина, но вспомянул, что в Великобритании нет виноградовых садов, и задал вопрос портеру».

Досуг

В одном из наилучших парижских театров «за вход в ложи и в паркет платят (на наши средства) рубли по два и по три; …все сии дорогие места бывают заполнены людьми…».

Услуги гида по Парижу, которые оказывает наемный слуга, — 24 су (40 копеек) в денек.

Остальные цены

Узнаваемый парижский танцовщик Вестрис, суперзвезда балетной сцены, получает за каждое представление 520 ливров (около 180 рублей).

Дороже всего путнику обходится жизнь в Швейцарии, Париже и Лондоне:

«Париж есть город единственный. Нигде, быть может, недозволено отыскать столько материи для философских наблюдений, как тут; нигде столько любознательных предметов для человека, умеющего ценить искусства; нигде столько рассеяния и забав. <…> Как просто забыться, уснуть! Но просыпание чуть ли не постоянно горестно — и 1-ый предмет, который явится очам, будет пустой кошелек.

Но в то же время конкретно о Париже Карамзин гласит, что тут можно «за маленькие средства услаждаться всеми наслаждениями по собственному вкусу», к примеру если снимать комнату в отеле, а не отдельное жилище, бродить по городку, разглядывать достопримечательности, заглядывать в сувенирные лавки, пить кофе в кофейных домах и даже обедать в трактирах. Кажется, с того времени не весьма почти все поменялось.

Какой язык был английским во времена Карамзина

С начала XVIII века важным языком интернационального общения в Европе становится французский, приблизительно через 80–100 лет его догоняет германский. В это время в Рф культурный, образованный человек должен обладать этими 2-мя языками. Они же необходимы и в путешествиях:

«Он еще впервой послан курьером и не понимает по-немецки, чему прусские офицеры, окружившие нас на крыльце, очень дивились. По правде, неловко ездить по чужим землям, зная лишь один французский язык, которым не все молвят».

Британский в Европе все еще не всераспространен, хотя британцы уже тогда без охоты гласили на французском даже с иноземцами: «Все отлично воспитанные британцы знают французский язык, но не желают гласить им, и я сейчас очень жалею, что так худо понимаю британский».

Когда Карамзин пишет, что понимает британский «худо», он, судя по всему, имеет в виду конкретно разговорную речь, так как на страничках «Писем…» не один раз приводит собственные переводы с британского и в принципе не испытывает заморочек с письменным текстом:

«А я заключу это письмо двумя-тремя словами о британском языке. Он всех в мире легче и простее, совершенно практически не имеет грамматики, и кто понимает частички of и to, понимает склонения; кто понимает will и schall, понимает спряжения; все некорректные глаголы можно затвердить в один денек. Но вы, читая, как азбуку, Робертсона и Фильдинга, даже Томсона и Шекспира, будете с британцами немы и глухи, другими словами ни они вас, ни вы их не поймете. Так труден британский выговор, и настолько сложно выяснить слухом то слово, которое вы понимаете очами! Я все понимаю, что мне напишут, а в общении должен угадывать. Кажется, что у британцев рты соединены либо на отверстие их положена министерством большая пошлина…».

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

Таковым образом, чтоб с фуррором совершить гранд тур, необходимо было обладать 3-мя языками!

Как познакомиться с Кантом и отыскать друзей в незнакомом городке

Во время долгого путешествия Николай Карамзин часто встречается с увлекательными людьми собственного времени: философами, учеными, писателями, поэтами. Он знакомится с Кантом, Лафатером, Виландом, Гердером и иными видными представителями науки и культуры. Как ему удается попасть к ним? Сначала, по рекомендательным письмам: «Вы, естественно, изумитесь, когда скажу для вас, что я в Женеве хочет прожить практически всю зиму. Округи женевские великолепны, город неплох. По рекомендательным письмам отворен мне вход в 1-ые домы».

Но даже без советов можно было увидеться (во всяком случае, попробовать) с увлекательным человеком, в особенности если речь шла о научном либо культурном мире, а не о входе в светское общество. Конкретно так Карамзин попадает к известному философу Канту:

«Вчерась же опосля обеда был я у славного Канта… Я не имел к нему писем, но смелость городка берет, — мне отворились двери в кабинет его. Меня повстречал небольшой, худой старичок, отменно белоснежный и ласковый. 1-ые слова мои были: „Я российский дворянин, люблю величавых мужей и желаю проявить мое уважение Канту“».

Пробует он попасть и к Гёте, но тот уезжает по делам: «Вчера ввечеру, идучи мимо того дома, где живет Гёте, лицезрел я его смотрящего в окно, — тормознул и разглядывал его с минутку: принципиальное греческое лицо! Сейчас входил к нему; но мне произнесли, что он рано уехал в Йену». Были ли у Карамзина советы к Гёте, создатель не упоминает.

Но даже если удавалось застать подходящего человека дома, прием не постоянно оказывался гостеприимным. Так вышло, когда Карамзин пришел к поэту и писателю Виланду. На приветственную фразу: «Желание созидать вас привело меня в Веймар», он получает ответ: «Это не стоило труда!» Правда, далее в общении Виланд разъясняет причину прохладного приема тем, что не любит новейших знакомств, в особенности с теми, которые ему «ни по чему не известны». К тому же практика посещать именитых людей, видимо, была достаточно всераспространенной, а гости не постоянно вели себя корректно, о чем Виланд и докладывает гостю:

«Сейчас в Германии вошло в моду путешествовать и обрисовывать путешествия. Почти все переезжают из городка в город и стараются гласить с известными людьми лишь для того, чтоб опосля все слышанное от их напечатать. Что сказано было меж 4 глаз, то выдается в публику».

Тем не наименее Карамзину удается своим притягательностью и воспитанностью склонить Виланда на свою сторону: именитый создатель соглашается пообщаться.

В Швейцарии путник лично знакомится с богословом, писателем и философом Лафатером, которому ранее писал письма и даже получил ответ. Фактически, на этом основании он и идет в гости. Описание встреч с Лафатером подтверждает, что дома и кабинеты почти всех узнаваемых людей были открыты для желающих:

«Всякий чужестранец, приезжающий в Цирих, считает за должность быть у Лафатера. Сии посещения могли бы иному наскучить, но Лафатер произнес мне, что он любит созидать новейших людей и что от всякого приезжего можно чему-нибудь научиться».

Перед отъездом из Цюриха Карамзин получает от Лафатера еще 11 рекомендательных писем к различным людям в различных уголках страны. Как и на данный момент, каждое новое знакомство открывало двери в новейшие дома.

Очевидно, встречались не только лишь с известными людьми. Можно было познакомиться с кем-то в дороге, повстречаться с друзьями, которые также путешествуют либо живут за границей, либо даже с друзьями друзей. Люди приглашали остальных малознакомых людей в гости и становились гидами по городку за длительное время до возникновения каучсерфинга:

«Я тормознул в трактире на почтовом дворе и, одевшись, начал двигаться к государю П*, к которому было у меня письмо из Москвы. Он принял меня весьма нежно и вызвался было доставить мне приятные знакомства в Дрездене; но как я пробуду тут не наиболее 3-х дней и, следственно, не буду иметь времени воспользоваться знакомствами, то мне оставалось лишь благодарить его за добрую волю. Мы пошли с ним ходить по городку».

Нужные адреса узнавали на заставах и почтовых станциях, в городских справочниках и даже в газетах, куда с городских застав поступали данные о приезжих. Так, на заезде в Веймар Карамзин спрашивает у караульных: «Тут ли Виланд? Тут ли Гердер? Тут ли Гёте?» А в почтовом доме в Берлине пробует выяснить, где живет его знакомый А. Правда, секретарь докладывает путнику, что А уже во Франкфурте-на-Майне, другими словами посреди путешествующих было принято докладывать собственный последующий адресок для гостей и писем, что не один раз делает и сам Карамзин.

«Путешествуй, кто лишь может»

«„Я в Париже!“ Эта идея производит в душе моей некое особливое, резвое, неизъяснимое, приятное движение… „Я в Париже!“ — говорю сам для себя и бегу из улицы в улицу, из Тюльери в поля Елисейские, вдруг останавливаюсь, на все смотрю с отменным любопытством: на домы, на кареты, на людей. Что было мне понятно по описаниям, вижу сейчас своими очами…»

От этого момента нас отделяет 230 лет, но разве сейчас мы ощущаем не то же самое? Не тем ли самым интересуемся в собственных путешествиях и не того ли опасаемся, чем интересовался и что боялся путник два века вспять?

Во время собственного долгого пути Николай Карамзин изучает достопримечательности городов, следит индивидуальности государственных нравов, отыскивает следы величавых людей прошедшего в местах, где они жили и творили. В Базеле посещает дом известного доктора и алхимика Парацельса, в Берлине отчаливает на фарфоровую фабрику, в Берне входит в дом-музей коллекционера-орнитолога, в Лондоне идет на экскурсионную поездку в известную психиатрическую поликлинику Бедлам и английский Тауэр, который на тот момент служил монетным двором, арсеналом, королевской кладовой и даже зверинцем. В Париже он отчаливает в Лувр и Версаль, в Лондоне — в Английский музей, в Дрездене — в известную картинную галерею. Смотровые площадки, общественные библиотеки, древние церкви, музеи, руины старых замков, даже кутузки — ему любопытно всё.

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

Вид Лондона, 1700 год

Естественно, что такое длинноватое путешествие не могло обойтись и без проблем, которые и на данный момент знакомы хоть какому, кто отчаливает в дорогу. К примеру, путник рисковал натолкнуться на грабителей: «Пруссия не Аркадия, и наш век не золотой: меня могли ограбить, а со мною было все мое достояние».

В трактире могло не оказаться вольных мест из-за праздничка:

«„Жалко, жалко, сударь мой, — произнес мне г. Блум, трактирщик британского короля в Братской улице, — жалко, что у меня нет сейчас вам места. В доме моем заняты все комнаты. Вы, думаю, понимаете, что к нашему королю пожаловала гостья, его сестрица. В Берлине будут празднички, и почти все господа приехали сюда на это время“».

Время от времени попутчики начинали разделять локотники в транспорте:

«Француз, по-дорожному весьма отлично одетый, в торжестве сел на лавке меж 2-ух офицеров, с насмешкою жалея, что бедного магистера вымочит дождик, который крапал. Новейший наш товарищ, офицер, желая посиживать просторнее, взглядывал на него весьма косо и начал его нажимать. Француз очень учтиво объявил, что ему становится тесно. „Тем ужаснее вам“, — отвечал ему офицер с сердечком; закурил трубку и начал пускать ему в нос и в рот дымные облака».

Ну и в целом за 230 лет человеческие привычки не достаточно поменялись:

«На стенках колокольни путники пишут свои имена, либо стихи, либо что кому вздумается. Я отыскал и российские последующие надписи: „Мы тут были и утомились до погибели“. — „Высоко!“ — „Здравствуй, брат земляк!“ — „Какой вид!“»

А время от времени просто выходило создать мелкие, но изумительные открытия:

«В девять часов вышли мы на сберегал в городке Маконе, ужинали в первом местном трактире и пили самое наилучшее бургонское вино. Оно густое, темного цвета и совершенно непохоже на то, что у нас в Рф именуется бургонским».

Но основное, что всюду и постоянно находятся люди, готовые посодействовать в пути:

«Я приехал в Лозанну ночкой. Город спал, и все молчало, не считая так именуемого ночного караульщика, который, ходя по улицам, орал: „Стукнуло час, граждане!“ Мне хотелось тормознуть в трактире „Золотого льва“; но на стук мой отвечали так: „Tout est plein, Monsieur! Tout est plein!“ („Все занято, сударь мой, все занято!“) Я постучался в другом трактире, „A la Couronne“, да и там отвечали мне: „Tout est plein, Monsieur!“ — Представте мое положение! Ночкой на улице, в неведомом для меня городке, без пристанища, без знакомых! Ночной караульщик сжалился нужно мною и, подошедши к запертым дверям трактира, убеждал сонливого отвечателя, что „Monsieur est un voyageur de qualite“ (что прибывший государь не из обычных путников); но нам этим же голосом отвечали: „Все занято; желаю хорошей ночи государю путнику!“ — „C’est impertinent ca („Это нескромно!“) — произнес мой защитник, — подите за мною в трактир «Оленя», где вас, правильно, воспримут“. — Там, по правде, меня приняли и отвели мне значительную комнату. Доброжелательный караульщик с улыбкою сердечного наслаждения пожелал мне приятного сна, отказался от 20 копеек, предложенных ему от меня, — начал двигаться и заорал: „Стукнуло час, разлюбезные граждане!“ Я развернул карманную книгу свою и записал: „Такового-то числа, в Лозанне, отыскал хорошего человека, который бескорыстно услуживает ближним“».

А еще путешествие меняет. Вот таковым стает создатель «Писем…» в крайний месяц собственного длинноватого путешествия:

«Я не знал, где мне приклонить свою голову в широком Лондоне, но двигался тихо, забавно; глядел и ничего не задумывался. Обычное следствие путешествия и переездов из земли в землю! Человек привыкает к неизвестности, ужасной для домоседов. „Тут есть люди: я найду для себя пространство, найду знакомство и приятности“ — вот чувство, которое делает его беспечным гражданином вселенной!»

Экстаз от путешествий, от радости переезжать из городка в город, из страны в страну, созидать различные места, знакомиться с новенькими людьми и узнавать себя через призму мира вокруг нас звучит в протяжении всей книжки, и кажется, что последующий абзац мог бы стать красивым концом истории, но по сути это постоянно лишь начало:

Как люди передвигались, жили, ели и общались в

«Одним словом, друзья мои, путешествие питательно для духа и сердца нашего. Путешествуй, ипохондрик, чтоб исцелиться от собственной ипохондрии! Путешествуй, человеканенавистник, чтоб полюбить население земли! Путешествуй, кто лишь может!»


Отыскиваете наилучшие тексты PRTBRT по ссылке. Нас можно читать всюду, но в особенности комфортно — в Facebook, «ВКонтакте», и Telegram канале. Плюс, у нас есть Instagram, там прекрасно!