Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как



«Мне кажется, что мне снятся сразу два сна, один противный и тяжкий для тела, иной замечательный для глаз. Я стараюсь мыслить лишь о крайнем и забываю о первом», — напишет Гумилев из собственного еще одного путешествия по Африке. Всего их было не меньше 4 от недлинной поездки в Каир до экспедиции по Эфиопии длительностью несколько месяцев. Не один человек, воодушевленный рассказами Гумилева, отправился в Африку, хотя далековато не все сообразили, чем эта дальная земля завлекла поэта.

Паша Морковкин исследовал биографию Николая Гумилева и маршруты его поездок в Африку. Благодаря путным заметкам поэта и трудам историков мы можем выяснить, как выглядели путешествия на иной материк до Октябрьской революции и что поменялось за крайнее столетие.


С самого юношества Николая Гумилева окружали путешествия. Его отец работал судовым доктором и до рождения отпрыска бывал за границей. Брат мамы был старшим офицером русского флота. Уже будучи в отставке, отец поэта воспринимал в гостях морских товарищей, которые привозили ему подарки из далеких государств, и из их дискуссий небольшой Гумилев просто мог набраться географических подробностей. В 6 лет он уже смело рифмовал тогда еще не весьма знакомые ему топонимы:

Живала Ниагара

Близ озера Разделяй!

Любовью к Ниагаре

Вожди все летели!

Ребенком Гумилев увлекался приключенческими произведениями Майн Рида, Жюля Верна, Фенимора Купера, Луи Буссенара, весьма пользующимися популярностью тогда посреди читающей публики. А в 12 лет он уже сам писал подобные рассказы для литературного журнальчика собственной гимназии, время от времени привлекая отца в качестве консультанта. Конкретно в книжках, и в художественных, и в научных, Гумилев будет черпать сведения и вдохновение для собственных африканских стихотворений. Их он начнет писать еще до того, как сам в первый раз отправится на Темный материк. Почти все из его стихов совершенно будут о местах, где поэт не побывает никогда в жизни.

В летнюю пору 1906 года 20-летний Гумилев в первый раз оказывается за границей, в Париже. Тут он будет посещать лекции в Сорбонне и возвратится в Россию лишь в апреле 1907-го. Столицу Франции он посетит еще не раз и в общей трудности проведет тут около 2-ух лет собственной жизни.

Николай Гумилев в Париже, 1906 год

Каир и Александрия. 1-ая поездка Гумилева в Африку. Но это не буквально

В июне 1907 года Гумилеву 21 год. Он отчаливает в еще одну поездку, во время которой в первый раз побывает в Африке. По дороге из Петербурга во Францию он заехал в Севастополь к Анне Ахматовой. Поэт уже успел предложить ей выйти за него замуж, и та отвечала согласием. В Севастополе меж ними происходит разрыв, и, сокрушенный сиим событием, Гумилев из Севастополя отчаливает в Константинополь.

Он садится на товарно-пассажирский пароход «Олег», принадлежавший Русскому обществу пароходства и торговли (РОПиТ), наикрупнейшей тогда пароходной компании Причерноморья. «Олег» был старенькым шотландским судном, которое ходило по расписанию из Турции и назад. На его борту могли поместиться 32 пассажира первого класса, 24 пассажира второго класса, а еще 940 могли двигаться в 3-ем классе и на палубных нарах. На крайних плыли в главном христианские и мусульманские паломники, которые добирались через Константинополь в Палестину либо Мекку. От Севастополя до Константинополя пароход шел чуток больше суток. Гумилев был должен пересесть на рейс до Марселя, но в отчаянии решил двинуться на юг и, сменяя пароходы, попадал поначалу в Смирну (Измир), а потом в Александрию, из которой на поезде двинулся в Каир.

«…Я не мог согреться, — будет говорить он позднее. — Уехал на юг — снова холодно. Уехал в Грецию — то же самое. Тогда я поехал в Африку, и сходу душе сделалось тепло и просто. Если б вы знали, какая там тишь!»

В Каире Николай Степанович тормознул в гостинице, расположенной в центре городка, в районе Азбакея. В XV веке эмир Азбак выстроил тут собственный дворец, окруженный шикарными садами. Поэт зайдет туда ночкой опосля прогулки по гулкому восточному городку.

«…Я узрел Эзбекие,

Большенный каирский сад, луною полной

Торжественно в тот вечер освещенный», — обрисует он 10 лет спустя свои переживания в стихотворении «Эзбекие» [Тут и дальше в цитатах будет приведена транскрипция Гумилева, которая может различаться от современного написания заглавий].

Но каким бы приятным ни был Каир, а было надо двигаться во Францию, тем наиболее что средства, которые предки дали на обучение (педагогический процесс, в результате которого учащиеся под руководством учителя овладевают знаниями, умениями и навыками), уже заканчивались. Гумилев добрался до Александрии и там сел на пароход, идущий в Марсель. Здесь его деньги иссякли совсем, и во французском порту ему пришлось бродяжничать некоторое количество дней. В конце концов подфартило, и он познакомился с паломниками, возвращавшимися из Святой земли, которые имели разрешение на проезд до Нормандии на угольном пароходе. Совместно с ними Гумилев обогнул Пиренейский полуостров и оказался на северо-западе Франции. Тут его, грязного и измученного долгой дорогой, задерживает за бродяжничество местная правоохранительные органы. Но, когда обнаружилось, что бескровный — студент Сорбонны и российский дворянин, полицейские посодействовали Гумилеву придти в себя и выслали его в Париж, где он был уже 20 июля.

«…Две недельки прожил в Крыму, недельку в Константинополе, в Смирне, имел мимолетный роман с некий гречанкой, вел войну с апашами в Марселе и лишь вчера не понимаю как, не понимаю для чего очутился в Париже», — подытожит свое путешествие Гумилев в письме. Средств на учебу не оставалось, потому он снял комнату и жил, перебиваясь редчайшими гонорарами и валютными переводами от мамы.

Вообщем, это лишь одна из версий произошедшего, у которой нет доказательств. 1-ые поездки Гумилева не были задокументированы, и биографы поэта нередко восстанавливают ход событий по его письмам, мемуарам современников, а время от времени и совсем по строкам стихотворений. Потому в жизнеописаниях Николая Степановича встречается много белоснежных пятен и разных гипотез.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Николай Гумилев на параходе «Тамбов» в Константинополе, Турция, 1913 год

Также существует мировоззрение, что Гумилев из Константинополя сходу же отправился во Францию, а в Африку в первый раз попал только во время собственного последующего путешествия. Ни содержание стихотворения «Эзбекие», ни мемуары о том, что он «не мог согреться», никак не противоречат ни одной из этих версий, но есть возможность ошибки в датировке стихотворения и рассказов Гумилева.

На полпути к Абиссинии

Если не считать недлинной поездки в Россию, в Париже Гумилев проживет девять месяцев и возвратится домой только в апреле 1908 года. Уже через несколько месяцев он заявляет, что желает в осеннюю пору «уехать на полгода в Абиссинию, чтоб в новейшей обстановке отыскать новейшие слова».

Выбор в пользу Абиссинии (сегодняшней Эфиопии) не был кое-чем из ряда вон выходящим. В конце XIX — начале XX века в Рф резко растет энтузиазм к данной нам стране. Одним из поводов сделалось сходство религий. Эфиопы были христианами, наиболее того, их церковь называлась православной, как и российская. Это давало основания именовать эфиопов братьями по вере, хотя их ветвь христианства довольно очень различалась от российского православия. Симпатии к стране подогревали легенды о том, что предок Пушкина Абрам Ганнибал был эфиопом.

Очередной предпосылкой стала тогдашняя геополитическая ситуация. Во 2-ой половине XIX века открылся Суэцкий канал из Средиземного моря в Красноватое, и Абиссиния оказалась в центре стратегических интересов. У Рф не было колоний в Африке, потому в лице независящей Абиссинии она желала получить регионального союзника и сразу помешать абиссинцам сделать дела с европейскими державами. Абиссинский правитель Менелик II тоже не прочь был получить зарубежную помощь. Некие абиссинцы отчаливали на учебу в Россию, откуда в Абиссинию двигались докторы, дипломаты, военные. Ворачиваясь, они привозили с собой все новейшие сведения о данной нам африканской стране.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Абиссинская церковь и строящаяся колоколня в Хараре, 1913 год

Гумилев отчаливает в путь из Петербурга 7 сентября, через Киев добирается в Одессу, где садится на пароход «Наша родина» такого же РОПиТ. Тогда суда раз в неделю прогуливались по маршруту Одесса — Константинополь — Смирна — Пирей — Александрия. В Синопе он проводит четыре денька в карантине, а потом прибывает в Константинополь. Может быть, вначале у поэта был билет лишь до Константинополя, поэтому что Гумилев задержался в этом городке на некоторое количество дней и продолжил собственный путь уже на другом пароходе. Он высаживается в Пирее и Афинах, посещает Акрополь, 1 октября прибывает в Александрию и движется в Каир.

«…Как досадно бы это не звучало! Мне не удается поехать вглубь страны, как я грезил. Посмотрю сфинкса, полежу на камнях Мемфиса, а позже поеду не понимаю куда, но лишь не в Рим. Быть может, в Палестину либо Малую Азию», — напишет он о собственных планах из Египта.

Из-за умеренного бюджета пришлось отрешиться от планов и на Малую Азию, и на Палестину. Но, согласно одной из версий, Гумилев не только лишь побывал в Мемфисе, который находится в 20 километрах от Каира, да и отправился вглубь страны до Асуана, посетил Дендеру, Фивы и Луксор. Заняв средств на дорогу у египетского ростовщика, посреди октября поэт покидает Африку и этим же маршрутом ворачивается в Россию.

Джибути и Харэр. В первый раз в Темной Африке

В осеннюю пору 1909 года Николай Гумилев планирует еще одну поездку и даже отыскивает попутчиков, вообщем, неудачно. Из Петербурга он направляется в Киев к Ахматовой, и та наконец вновь соглашается стать его супругой. Они повенчаются в апреле последующего года, опосля возврата Гумилева в Россию.

Из Киева на поезде поэт движется в Одессу, оттуда по морю проходит маршрут Варна — Константинополь — Афины — Александрия.

«Застрелю 2-3 павианов, поваляюсь под пальмами и вернусь вспять», — делится он своими планами, находясь в пути.

Из Александрии движется в Каир, где опять часто посещает собственный возлюбленный сад Азбекие.

«…Любой денек мне приходит в голову страшная идея, которую я, естественно, не приведу в выполнение, — это отправиться в Александрию и там не утопиться, подобно Антиною, а просто сесть на корабль, идущий в Одессу. <…> Сейчас я не смогу терпеть и отправлюсь на охоту. Часа два стальной дороги, и я буду на границе Сахары, где водятся гиены. <…> Я писал… что я не попаду в Джибути. Но, подумав, что там меня ожидают письма, я решил быть там во что бы то ни сделалось. И, кажется, это устраивается. Придется лишь двигаться в четвертом классе и сначала в Аден и уж оттуда в Джибути».

16 декабря Гумилев вновь оказывается на берегу Средиземного моря, в Порт-Саиде, а уже через недельку будет в Джибути, откуда собирается двигаться на запад:

«Завтра пищу вглубь страны, по направлению к Адис-Абебе, столице Менелика. По дороге буду охотиться. Тут уже все есть до львов и слонов включительно. Солнце палит нещадно, негры нагие. Реальная Африка. Пишу стихи, но не много. Глупею по мере того, как чернею, а чернею я с каждым часом. Но воспоминаний масса. Хватит на две книжки стихов. Если меня не съедят, я вернусь в конце января».

В Джибути Николай Степанович договаривается с караваном негоциантов и по одному из региональных торговых путей проходит наиболее 300 км в город Харэр на востоке современной Эфиопии. Тут он делает остановку, осматривая город и устраивая охотничьи вылазки в его округи:

»Вчера сделал 12 часов (70 км) на муле, сейчас мне предстоит двигаться еще восемь часов (50 км), чтоб отыскать леопардов. Потому что княжество Харар находится на горе, тут не так горячо, как было в Дир-Абауа [Дыре-Дауа. — Тут и дальше в квадратных скобках примечания Морковкина], откуда я приехал. Тут лишь один отель и цены, естественно, жуткие. Но сейчас ночкой мне предстоит спать на воздухе, если совершенно придется спать, поэтому что леопарды показываются ночкой. Тут есть и львы, и слоны, но они редки, как у нас лоси, и нужно возлагать на свое счастье, чтоб отыскать их. Я в страшном виде: платьице мое изорвано колючками мимоз, кожа обгорела и медно-красного цвета, левый глаз воспален от солнца, нога болит, поэтому что упавший на горном перевале мул прижал ее своим телом. Но я махнул рукою на все. Мне кажется, что мне снятся сразу два сна, один противный и тяжкий для тела, иной замечательный для глаз. Я стараюсь мыслить лишь о крайнем и забываю о первом. Как видишь из этого письма, я совершенно запамятовал российский язык; тут я говорю на 5 языках сходу. Но я доволен собственной поездкой. Она меня пьянит, как вино».

Из Харара Гумилев той же дорогой ворачивается в Джибути и по морю добирается домой. Уже сначала февраля 1910 года он попадает в Россию, привезя с собой несколько леопардовых шкур.

2-ая поездка в Абиссинию. Жизнь в Аддис-Абебе, знакомство с русскими дипломатами и эмигрантами и эфиопской знатью

В мае 1910 года Гумилев с Ахматовой движутся на месяц в свадебное путешествие в Париж, а в конце августа Николай Степанович начинает находить средства на новое путешествие. Редактор «Аполлона» Маковский соглашается ссудить ему средства, и поэт отчаливает в Абиссинию в качестве собственного корреспондента журнальчика.

«…Я снова собираюсь двигаться за границу, конкретно в Африку. Думаю через Абиссинию проехать на озеро Родольфо [озеро Рудольф, оно же Туркана], оттуда на озеро Виктория и через Момбад [Момбасу] в Европу. Всего пробуду там месяцев 5», — делится Гумилев своими планами в сентябре.

В том же месяце он выехал из Петербурга в Одессу и там сел на пароход, идущий через Константинополь, Кипр и Бейрут. 13 октября Николай Степанович в Порт-Саиде. Согласно одной версии, далее Гумилев движется в Каир, потом на пароходе по Нилу попадает в Шеллал, малеханькое поселение на берегу данной нам реки в Южном Египте, потом пересаживается на пароход до Хальфы (на данный момент Вади-Хальфа на севере Судана) и опосля добирается до Порт-Судана на поезде.

По иной версии, проехать сиим маршрутом было довольно тяжело, а быть может, и совсем нереально: на границе Египта и Судана была достаточно непростая политическая обстановка. Поэтому Гумилеву логичнее было бы избрать морской путь и из египетского Порт-Саида попасть в суданский Порт-Судан на пароходе.

Так либо по другому 25 октября в Порт-Судане Гумилев садится на пароход. На последующий денек он вышлет письмо из Джидды:

«Я уже в Джедде. Тут весьма горячо, весьма грязно, умопомрачительно зеленоватый цвет воды, много акул и могила Евы. Я сделал туда паломничество. <…> Через три денька я буду уже в Джибути».

В Джидде Гумилев застал в целости святыню, которая считается могилой Евы. В 1925 году город окажется под контролем саудитов, исповедовавших ваххабизм. Это фундаменталистское течение ислама воспрещает поклонение могилам, потому через пару лет гробницу Евы разрушат, а спустя полста лет все кладбище, на котором она находилась, зальют бетоном.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Могила Евы в 1900 году в Джидде

Далее, в Джибути, Гумилев присоединяется к каравану, в составе которого была российская прислуга Бориса Чемерзина, новейшего поверенного в делах Русской империи в Абиссинии. Сам Чемерзин с супругой проезжал данной нам дорогой всего несколько недель вспять.

С караваном Гумилев добирается до Аддис-Абебы. В абиссинской столице он живет в гостиницах, в одной из которых его типо обворовали. Поэта гостеприимно принимают в российской миссии. За тот месяц с маленьким, что он провел в Аддис-Абебе, Николай Степанович пару раз гостил у Чемерзиных. В их резиденцию, которая находилась на холмике в нескольких километрах от городского центра, поэт приезжал на муле.

Гумилев знакомится и с иными выходцами из Рф, личностями очень приметными. Один из их — доктор Александр Кохановский, который приехал работать в Абиссинию с русской императорской миссией. Иной — прошлый драгун Иван Бабичев, который попал в эту страну в отряде военного сопровождения, а опосля самовольно оставил службу, женился на родственнице правителя Менелика II и получил местный дворянский чин. Его отпрыск Мишка Бабичефф станет первым эфиопским летчиком и командиром малочисленных эфиопских ВВС (Военно-воздушные силы (флот) (ВВС, ВВФ) — вид Вооруженных сил государства, в функции которого входит борьба с противником, находящимся в космосе, воздушном пространстве, на земле, на поверхности моря и под водой, а также транспортировка десанта, доставка имущества и вооружения, воздушная разведка, разведка погоды при помощи летательных аппаратов). Очередной россиянин, живописец Евгений Сенигов, приехал в Абиссинию, будучи отставным военным. Тут он женился на эфиопке и на сто процентов натурализовался: выучил местные языки и обычаи, стал носить классическую одежку и ходить с босыми ногами, чего же не делала даже местная знать. Правитель провозгласил Сенигова одним из управляющих в стране Каффа, это юго-запад современной Эфиопии. Некие картины Сенигова — в главном он отрисовывал портреты абиссинских политических деятелей, батальные, охотничьи и бытовые сцены — на данный момент находятся в собрании петербургского Музея антропологии и этнографии (Кунсткамеры).

Все эти люди непревзойденно знали местные традиции и характеры. И, видимо, благодаря общению с ними для Гумилева эта поездка в Африку весьма очень различалась от прошлых: из туристской она перевоплотился в познавательно-этнографическую. В сей раз путник привез собой не только лишь охотничьи трофеи, да и амхарские картины и переведенные на российский язык абиссинские песни.

На Рождество Чемерзин организовал для Гумилева приглашение на парадный обед в императорском дворце, который давал внук правителя Менелика II царевич Иассу. Торжество проводилось с особенным размахом, было приглашено около 3-х тыщ человек. В приемном зале стоял отдельный большенный стол, накрытый для европейцев — дипломатов, советников, докторов и банковских служащих. Во время обеда Гумилев познакомился с царевичем Адену, который пригласил российского путника на охоту в свое пригородное поместье. Позднее Николай Степанович опубликует очерк «Африканская охота» https://gumilev.ru/prose/39/, составленный по дневниковым записям из нескольких его путешествий.

«Это была большая полосатая гиена. Она бежала по обратному скату в нескольких саженях над лидж Адену, а за ней с дубиной мчался начальник загонщиков, худенький, но мускулистый, совершенно нагой негр. Периодически она огрызалась, тогда и ее преследователь отставал на пару шажков. Я и лидж Адену выстрелили сразу. Задыхающийся негр тормознул, решив, что его дело изготовлено, а гиена, перекувырнувшись, пролетела в аршине от лидж Адену, в воздухе щелкнула на него зубами, но, коснувшись ногами земли, как-то совладала и снова деловито затрусила вперед. Еще два выстрела прикончили ее».

Новейший год Гумилев встречал совместно с соотечественниками. «Елка у нас была также, — вспоминала Чемерзина. — Привезли деревцо, напоминающее наши елки, украсили свечками огромными да цветами и лентами; в общем было недурно».

Оборотный маршрут Гумилева туманен. Одни биографы говорят, что поэту таки удалось воплотить собственный изначальный план и посетить озеро Туркану и Момбасу. Сенигов посодействовал Гумилеву попасть в Каффу и прикомандировал его к абиссинскому военному отряду, который отправился на юго-запад страны усмирять непокорливые народы сидамо. Опосля этого Гумилев пробирается южнее, в Британскую Восточную Африку, современную Кению, а домой он отправился на пароходе из порта Момбасы.

Остальные исследователи наиболее пессимистичны. Гумилев мог посетить озеро Звай в 100 километрах на юг от столицы. Сохранился пропуск на амхарском языке, выданный поэту 6 декабря 1910 года эфиопским министром пера. Документ разрешает Гумилеву в сопровождении 4 ашкеров (вооруженных слуг) съездить на озеро и возвратиться назад. На данный момент туда ведет асфальтированное шоссе и добраться до озера можно на автобусе часа за три. А во времена Гумилева поездка на мулах в оба конца могла занять от 7 до 10 дней.

Но путь в Момбасу сделать было нереально. Во-1-х, в Эфиопии была весьма слабенькая центральная власть и местности провинций контролировались местными князьками. На собственном маршруте Гумилеву пришлось бы получать разрешения на проезд у местных чиновников, что влетело бы в копеечку. Потом пришлось бы идти несколько тыщ км через горы, леса, болота с малярийными комарами и безводные пустыни, рискуя напороться на отряды вооруженных повстанцев либо разбойников. И даже если б поэт прошел эфиопскую часть маршрута, то, оказавшись в английских владениях, мог столкнуться с неуввязками из-за собственного русского паспорта.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Чтение нашей пропускной бумаги с печатью Менелика в абиссинской таможне, Эфиопия (Абиссиния), 1913

Преодолеть таковой маршрут было под силу только опытным путникам с суровой вещественной поддержкой, которая дозволила бы нанять проводников, носильщиков, охрану, закупить провиант и снаряжение, другими словами снарядить суровую экспедицию. И если б Гумилев вправду сделал таковой путь, то уж буквально не раз бы упоминал о этом в собственных рассказах и стихотворениях. Потому, быстрее всего, оборотная дорога из Аддис-Абебы шла по тому же маршруту.

В Джибути поэт оказался в конце февраля 1911 года, а уже в марте на пароходе, через Александрию и Константинополь, прибыл в Одессу. В Россию Гумилев привез шкуры животных, эфиопские картины и песни и наисильнейшую лихорадку. По возвращении он устроил в редакции «Аполлона» выставку собственных африканских трофеев с рассказом о путешествии. В апреле некие из абиссинских картин опубликовал петербургский «Голубий журнальчик».

Опять в Абиссинии. Экспедиция под патронатом петербургской Кунсткамеры

В зимнюю пору Гумилев становится вхож в научные круги. На экспонаты из его крайней африканской поездки направили внимание русские ученые. Поэт знакомится с историками, этнографами, географами, антропологами. До этих встреч он не задумывался, что ученым могут быть увлекательны его личные исследования. Но управляющий Кунсткамеры развеял эти сомнения и предложил Николаю Степановичу возглавить научную экспедицию в Северо-Восточную Африку.

Воодушевленный Гумилев составил превосходный маршрут, который был должен пройти через Данакильскую пустыню (современные юго-восток Эритреи, северо-восток Эфиопии и север Джибути) от ее южных границ до северных. Он писал, что в процессе экспедиции желает даже соединить местные племена и «цивилизовать либо, по последней мере, арабизировать» их. Но к проектам таковых масштабов Кунсткамера оказалась неготовой. Потому в феврале 1913 года Гумилев разрабатывает новейший план, который и был благополучно утвержден. Отъезд назначили на начало апреля.

Помощь музея решала почти все препядствия. Как минимум отчасти Гумилев был обеспечен транспортом и средствами, также ему помогали представители русской власти за границей.

Из всех поездок Гумилева эта была задокументирована идеальнее всего. В собственном «Африканском дневнике» он обрисовывает путешествие, начиная с подготовки маршрута:

«Я был должен отправиться в порт Джибути в Баб-эль-Мандебском проливе, оттуда по стальной дороге к Харару, позже, составив караван, на юг, в область, лежащую меж Сомалийским полуостровом и озерами Рудольфа, Маргариты [сейчас озеро Абая], Звай; захватить может быть больший район исследования; созодать снимки, собирать этнографические коллекции, записывать песни и легенды. Не считая того, мне предоставлялось право собирать зоологические коллекции».

Своим спутником он брал племянника Николая Сверчкова. Это был отпрыск старшей сводной сестры Гумилева. Будучи молодее Николая Степановича всего на восемь лет, Сверчков подступал, быстрее, на роль младшего брата. Он делил увлечение поэта путешествиями, и родственники много времени проводили совместно. Коля-большой и Коля-маленький — так называли их в семье.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Николай Леонидович Сверчков, участник экспедиции в страну галла, Египет, город Порт-Саид, 1913 год

«Изготовления к путешествию заняли месяц упрямого труда. Было надо достать палатку, ружья, седла, вьюки, удостоверения, рекомендательные письма и пр., и пр. Я так исстрадался, что намедни отъезда весь денек лежал в жару. Право, изготовления к путешествию сложнее самого путешествия», — вспоминал Гумилев. Прямо намедни поездки он захворал и лежал на кровати в полубеспамятстве и бреду. Вызванный доктор поставил подготовительный диагноз (медицинское заключение об имеющемся заболевании): тиф.

Гумилев решает не откладывать поездку, и они отправляются в Одессу, откуда поэт скажет, что «совсем оздоровел, даже гортань прошло». Доктор ошибся. В моднейших белоснежных костюмчиках и пробковых шлемах два Если в Одессе садятся на пароход, последующий через Индийский океан во Владивосток, и уже обычным маршрутом отправляются в Константинополь.

«Снова эта никогда не приедающаяся, хотя откровенно декоративная краса Босфора, заливы, лодки с белоснежными латинскими парусами, с которых радостные турки оскаливают зубы, дома, лепящиеся по прибрежным склонам, окруженные кипарисами и расцветающей сиренью, зубцы и башни древних крепостей, и солнце, особое солнце Константинополя, светлое и не жгучее».

В Порт-Саиде пассажирам не разрешили сойти на сберегал, поэтому что в Константинополе, который они посещали, была вспышка холеры. На борт передали припас провизии, и пароход отправился далее по маршруту через Суэцкий канал.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Город Константинополь (современный Стамбул), Турция, 1913 год

«Эта узенькая полоса недвижной воды имеет совершенно особую печальную красота.


На африканском берегу, где разбросаны домики европейцев, — заросли искривленных мимоз с подозрительно черной, будто бы опосля пожара, зеленью, низкие толстые банановые пальмы; на азиатском берегу — волны песка, пепельно-рыжего, раскаленного. Медлительно проходит цепь верблюдов, позванивая колокольчиками. Время от времени показывается какой-либо зверек, собака быть может, гиена либо шакал, глядит с сомненьем и удирает. Огромные белоснежные птицы кружат над водой либо садятся отдыхать на камешки. Где-то полуголые арабы, дервиши либо так, бедняки, которым не нашлось места в городках, посиживают у самой воды и глядят в нее, не отрываясь, как будто колдуя. Впереди и сзади нас движутся остальные пароходы. Ночкой, когда загораются прожекторы, это имеет вид похоронной процессии. Нередко приходится останавливаться, чтоб пропустить встречное судно, проходящее медлительно и неразговорчиво, будто бы озабоченный человек. Эти тихие часы на Суэцком канале усмиряют и баюкают душу, чтоб позже ее застала врасплох буйная красота Красноватого моря.


Самое жаркое из всех морей, оно представляет картину грозную и красивую. Вода, как зеркало, отражает практически вертикальные лучи солнца, буквально сверху и снизу — расплавленное серебро. Рябит в очах, и кружится голова. Тут часты миражи, и я лицезрел у берега несколько обманутых ими и разбившихся кораблей. Острова, крутые нагие утесы, разбросанные там и сям, похожи на еще не ведомых африканских монстров. В особенности один: совершенно лев, приготовившийся к прыжку, кажется, что видишь гриву и вытянутую рожу. Эти острова необитаемы из-за отсутствия источников для питья. Подойдя к борту, можно созидать и воду, бледно-синюю, как глаза убийцы. Оттуда периодически выскакивают, пугая нежданностью, странноватые летучие рыбы. Ночь (то есть темное время суток) еще наиболее волшебна и зловеща. Южный Крест как-то боком висит на небе, которое, будто бы пораженное чудной заболеванием, покрыто золотистой сыпью остальных бессчетных звезд. На западе вспыхивают зарницы: это далековато в Африке тропические грозы сжигают леса и уничтожают целые деревни».

Корабль прибыл в Джидду — морские ворота для исламских священных городов Мекки и Медины. Но в городке была чума, потому сойти на сберегал опять не удалось. Корабль смогли покинуть только мусульмане-паломники. 23 апреля пароход стал на якоре у Джибути.

«Джибути лежит на африканском берегу Аденского залива к югу от Обока, на краю Таджуракской бухты <…> За Джибути — будущее. Ее торговля все растет, число живущих в ней европейцев тоже. Года четыре тому вспять, когда я приехал в нее в первый раз, их было 300, сейчас их 400. Но совсем она созреет, когда будет достроена стальная дорога, соединяющая ее со столицей Абиссинии Аддис-Абебой. Тогда она одолеет даже Массову [Массауа, портовый город в Эритрее], поэтому что на юге Абиссинии еще больше обыденных тут предметов вывоза: воловьих шкур, кофе, золота и слоновой кости. Жалко лишь, что ею обладают французы, которые заурядно весьма небережно относятся к своим колониям и задумываются, что исполнили собственный долг, если отправили туда несколько чиновников, совсем чуждых стране и не любящих ее».

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Дескать в Джибути, Сомали, 1913 год

Гумилев окажется прав. Из-за собственного прибыльного географического расположения Джибути станет большим восточноафриканским портом. Металлическую дорогу окончат в 1917 году, и она прослужит практически 90 лет, хотя уже в конце XX века практически закончит употребляться. В 2010-х китайские компании проложат современную колею параллельно старенькой. Новенькая дорога вновь свяжет Аддис-Абебу с Джибути, который снова будет главным портом для Эфиопии, потерявшей выход к морю. Гумилев был в Джибути не впервой и уже тогда замечал местный технический прогресс:

«Мы съехали с парохода на сберегал в моторной лодке. Это нововведение. До этого для этого служили весельные ялики, на которых гребли нагие сомалийцы, ссорясь, дурачась и по временам прыгая в воду, как лягушки».

В 1913 году до Дыре-Дауа уже можно было добраться на поезде. Он отчаливал два раза в недельку, и, ждя его, Гумилев со Сверчковым провели в Джибути три денька.

«…[Я] люблю этот городок, его мирную и ясную жизнь. От 12-ти до 4 часов полудня улицы кажутся вымершими; все двери закрыты, время от времени, как сонная муха, проплетется какой-либо сомалиец. В эти часы принято спать так же, как у нас ночкой. Но потом неизвестно откуда возникают экипажи, даже авто, управляемые арабами в пестрых чалмах, белоснежные шлемы европейцев, даже светлые костюмчики спешащих с визитами дам. Террасы обоих кафе полны народом. <…> Улицы полны мягеньким предвечерним сумраком, в каком верно вырисовываются дома, построенные в арабском стиле, с плоскими крышами и зубцами, с круглыми бойницами и дверьми в форме замочных скважин, с террасами, аркадами и иными затеями — все в ослепительно белоснежной извести».

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Праздничное шествие мусульман с суданской лирой в праздничек «fantaisie» в Джибути, Сомали, 1913 год

Все это время Гумилев изучал местную культуру. Днем 4-ого денька они сели на поезд.

«Наши вещи заблаговременно свезли туда [на вокзал] в ручной телеге. Проезд во 2-м классе, где заурядно ездят все европейцы, 3-ий класс предназначен только для аборигенов, а в первом, который в два раза дороже и нисколечко не лучше второго, заурядно ездят лишь члены дипломатичных миссий и немногие германские снобы, стоил 62 франка с человека, несколько недешево за 10 часов пути, но таковы все колониальные стальные дороги. Паровозы носят звучные, но далековато не оправдываемые наименования: „Слон“, „Буйвол“, „Мощный“ и т. д. Уже в нескольких километрах от Джибути, когда начался подъем, мы двигались с быстротой 1-го метра за минуту, и два негра шли впереди, посыпая песком влажные от дождика рельсы.

Вид из окна был невеселый, но не лишенный величественности. Пустыня коричневая и грубая, выветрившиеся, все в трещинках и провалах горы и, потому что был сезон дождиков, мутные потоки и целые озера грязной воды. Из кустика выбегает диг-диг [дик-дик], малая абиссинская газель, пара шакалов — они постоянно прогуливаются парами, глядят с любопытством. Сомалийцы и данакили [сейчас этот народ называют «афар»] с огромной всклокоченной прической стоят, делая упор на копья. Европейцами изучена только маленькая часть страны, конкретно та, по которой проходит стальная дорога, что справа и слева от нее — потаенна. На малеханьких станциях нагие темные ребятишки протягивали к нам ручонки и заунывно, как какую-нибудь песню, тянули самое пользующееся популярностью на всем Востоке слово: „бакшиш“ (подарок).

В два часа денька мы прибыли на станцию Айша в 160 километрах от Джибути, другими словами на половине дороги».

В Айше паровоз тормознул, поэтому что насыпь впереди на сто процентов размыло. Вечерком объявили, что движение восстановят не ранее чем через недельку. Большая часть пассажиров, переночевав, с этим же поездом возвратилось вспять, но Гумилев со Сверчковым остались ожидать ремонтников, поэтому что жилище в Айше стоило дешевле, чем в Джибути. На последующий денек они смогли продолжить путь, передвигаясь по перегонам поначалу на дрезинах, потом на платформах и в вагонах ремонтных поездов.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Жд пункт около станции стальной дороги Логахардим, Эфиопия (Абиссиния), 1913 год

«Дорога, вправду, была трудна. Над промоинами рельсы дрожали и гнулись, и где-то приходилось идти пешком. Солнце палило так, что наши руки и шейки через полчаса покрылись пузырями. По временам мощные порывы ветра обдавали нас пылью».

Через двое суток они прибыли в Дыре-Дауа.

«Как быть путнику, радиво заносящему в ежедневник свои воспоминания? Как признаться ему при заезде в новейший город, что 1-ое завлекает его вниманье? Это незапятнанные постели с белоснежными простынями, завтрак за столом, покрытым скатертью, книжки и возможность сладкого отдыха.


Я далек от того, чтоб опровергать частично несчастную красота „пригорков и ручейков“. Закат солнца в пустыне, переправа через разлившиеся реки, сны ночкой, проведенною под пальмами, навечно останутся одними из самых волнующих и красивых мгновений моей жизни. Но когда культурная обыденность, уже успевшая для путешественника стать сказкой, одномоментно преобразуется в действительность — пусть смеются нужно мной городские любители природы, — это тоже отлично. И я с благодарностью вспоминаю ту гекко, небольшую, совсем прозрачную ящерицу, бегающую по стенкам комнат, которая, пока мы завтракали, ловила над нами комаров и периодически поворачивала к нам свою отвратительную, но уморительную мордашку».

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Николай Гумилев, переводчик и охрана у палатки, Эфиопия (Абиссиния), 1913 год

На дворе стоял май, сезон дождиков. В это время тут часто идут мощные ливни, опосля которых пересохшие реки заполняются водой и преобразуются в массивные и небезопасные для жизни потоки, а спустя несколько часов иссякают опять.

«Деньком прошел ливень, так мощный, что ветром снесло крышу с 1-го греческого отеля, правда, не в особенности крепкой постройки. Под вечер мы вышли пройтись и, естественно, поглядеть, что сталось с рекой. Ее недозволено было выяснить, она бурлила, как мельничный омут. В особенности перед нами один рукав, огибавший небольшой островок, бушевал необыкновенно. Большенные валы совсем темной воды, и даже не воды, а земли и песка, поднятого со дна, летели, перекатываясь друг через друга, и, ударяясь о выступ берега, шли вспять, поднимались столбом и ревели. В тот тихий матовый вечер это было зрелище ужасное, но красивое. На островке прямо перед нами стояло огромное дерево. Волны с каждым ударом обнажали его корешки, обдавая его брызгами пены. Дерево содрогалось всеми ветвями, но держалось прочно. Под ним уже практически не оставалось земли, и только два-три корня удерживали его на месте. Меж зрителями даже составлялись пари: устоит оно либо не устоит. Но вот другое дерево, вырванное кое-где в горах потоком, налетело и, как тараном, стукнуло его. Образовалась моментальная плотина, которой было довольно, чтоб волны всей собственной тяжестью обвалились на погибающего. Среди рева воды слышно было, как разорвался основной корень, и, слегка качнувшись, дерево как-то сходу нырнуло в водоворот всей зеленоватой метелкой веток. Волны неистово схватили его, и через мгновенье оно было уже далековато. А в то время, как мы наблюдали за смертью дерева, ниже нас по течению утоп ребенок, и весь вечер мы слышали, как голосила мама».

Путники принялись составлять караван для экспедиции. Слуг и переводчиков они наняли на месте, а за мулами направились в Харэр.

«Дорога в Харар пролегает 1-ые км 20 по руслу той реки, о которой я гласил в предшествующей главе. Ее края достаточно вертикальны, и не дай Бог путешественнику оказаться на ней во время дождика. Мы, к счастью, были гарантированы от данной нам угрозы, поэтому что просвет меж 2-мя дождиками продолжается около 40 часов. И не мы одни пользовались комфортным случаем. По дороге двигались 10-ки абиссинцев, проходили данакили, галласские дамы с отвислой нагой грудью несли в город вязанки дров и травки. Длинноватые цепи верблюдов, связанных меж собой за рожи и хвосты, будто бы нанизанные на нить смешные четки, проходя, стращали наших мулов».

Город Харэр, один из оплотов ислама в Восточной Африке, был столицей Харэрского эмирата, противостоящего примыкающим христианским королевствам. В 1887 году его захватили войска правителя Менелика II. Во время путешествия Гумилева губернатором провинции был Тафари Макконен, двоюродный племянник Менелика II, носивший титул дедъязмага. В 1930 году он взойдет на трон под именованием Хайле Селассие I и станет крайним эфиопским царем, процарствовав до 1974 года.

Харэрские дневники Гумилева очень напоминают современные путные заметки из Африки: дорогие гостиницы, мошенники, хитрые торговцы, желающие нажиться на иноземцах, и разномастные авантюристы.

«…Харар представлял величавый вид со своими домами из красноватого песчаника, высочайшими европейскими домами и наточенными минаретами мечетей. Он окружен стенкой, и через ворота не пропускают опосля заката солнца. Снутри же это совершенно Багдад времен Гаруна-аль-Рашида. Узенькие улицы, которые то подымаются, то спускаются ступенями, томные древесные двери, площади, полные галдящим людом в белоснежных одеждах, трибунал, здесь же на площади, — все это много красоты старенькых сказок. Маленькие мошенничества, проделываемые в городке, тоже совершенно в старом духе. Навстречу нам по людной улице шел с ружьем на плече мальчишка-негр лет 10, по всем признакам раб, и за ним из-за угла смотрел абиссинец. Он не отдал нам дороги, но потому что мы двигались шагом, нам не тяжело было объехать его. Вот показался прекрасный харарит, разумеется, торопившийся, потому что он скакал вскачь. Он кликнул мальчику посторониться, тот не послушался и, задетый мулом, свалился на спину, как древесный солдатик, сохраняя на лице все ту же размеренную серьезность. Следивший из-за угла абиссинец ринулся за хараритом и, как кошка, вскочил сзади седла. „Ба Менелик [во имя Менелика], ты убил человека“. Харарит уже приуныл, но в это время негритенок, которому, разумеется, надоело лежать, встал и стал отряхивать с себя пыль. Абиссинцу все-же удалось сорвать талер за увечье, немножко не нанесенное его рабу.


Мы тормознули в греческом отеле, единственном в городке, где за гнусную комнату и еще наиболее гнусный стол с нас брали стоимость, достойную парижского Grand Hotel’а. Но все-же приятно было испить освежительного пинцерменту и сыграть партию в засаленные и обгрызенные шахматы.


В Хараре я повстречал знакомых. Подозрительный мальтиец Каравана, прошлый банковский бюрократ, с которым я смертельно рассорился в Аддис-Абебе, 1-ый пришел приветствовать меня. Он навязывал мне чьего-то чужого гнусного мула, намереваясь получить комиссионные. Предложил сыграть в покер, но я уже знал его манеру игры. В конце концов, с обезьяньими ужимками порекомендовал отправить дедъязмагу ящик с шампанским, чтоб позже забежать перед ним и повытрепываться собственной распорядительностью. <…> В Хараре у нас оказался даже соотечественник, российский подданный армянин Артем Иоханжан, живший в Париже, в Америке, в Египте и около 20 лет живущий в Абиссинии. На визитных карточках он числится как доктор медицины, доктор наук, купец, комиссионер и прошлый член Суда, но, когда его спрашивают, как получил он столько званий, ответ — неопределенная ухмылка и жалобы на дурные времена.


Кто задумывается, что в Абиссинии просто приобрести мулов, тот весьма ошибается. Особых негоциантов нет, мулиных ярмарок тоже. Ашкеры прогуливаются по домам, справляясь, нет ли продажных мулов. У абиссинцев разгораются глаза: быть может, белоснежный не понимает цены и его можно надуть. К отелю тянется цепь мулов, время от времени весьма добротных, но зато безрассудно дорогих. Когда эта волна спадет, начинается иная: ведут мулов нездоровых, израненных, разбитых на ноги в надежде, что белоснежный не осознает толк в мулах, и лишь позже поодиночке начинают приводить добротных мулов и за реальную стоимость. Таковым образом, в три денька нам посчастливилось приобрести 4. Много посодействовал нам наш Абдулайе, который хотя и брал взятки с продавцов, но все таки весьма старался в нашу пользу. Зато низость переводчика Хайле выяснилась за эти деньки полностью. Он не только лишь не находил мулов, но даже, кажется, перемигнулся с владельцем отеля, чтоб как можно подольше задержать нас там».

Обнаружив мулов, путники возвратились в Дыре-Дауа за своим багажом и переместились в Харэр. Чтоб проехать далее на запад, им нужен был пропуск от абиссинских властей, за которым они пришли к губернатору, который им отказал, потребовав разрешение от властей в Аддис-Абебе, зато дозволил сфотографировать себя и членов собственной семьи. Так покажется, может быть, 1-ая в истории фото правителя Хайле Селассие I. Послав запрос в столицу, Гумилев и Сверчков приступят к своим конкретным обязательствам: собирать и документировать экспонаты для музейной коллекции.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Дедъязмач Тафари, он же Тафари Маконнен — будущий правитель Эфиопии Хайле Селассие I, Эфиопия (Абиссиния), 1913 год

«Мой спутник стал собирать насекомых в округах городка. Я его аккомпанировал раза два. Это умопомрачительно умиротворяющее душу занятие: бродить по белоснежным тропинкам меж кофейных полей, взбираться на горы, спускаться к речке и всюду отыскивать крохотных красавчиков — бардовых, голубых, зеленоватых и золотых. Мой спутник собирал их в денек до полусотни, при этом избегал брать схожих. Моя работа была совершенно другого рода: я собирал этнографические коллекции, без стеснения останавливал прохожих, чтоб поглядеть насаженые на их вещи, без спроса заходил в дома и пересматривал утварь, терял голову, стараясь достигнуть сведений о предназначении какого-либо предмета у не понимавших, к чему все это, хараритов. Нужно мной глумились, когда я брал старенькую одежку, одна торговка прокляла, когда я вздумал ее сфотографировать, и некие отрешались реализовать мне то, что я просил, думая, что это необходимо мне для чернокнижническтва. Для того, чтоб достать священный тут предмет — чалму, которую носят харариты, бывавшие в Мекке, — мне пришлось целый денек подкармливать листьями ката (наркотического средства, употребляемого мусульманами) носителя его, 1-го старенького слабоумного шейха. И в доме мамы кавоса при турецком представительстве я сам копался в вонючей корзине для старья и отыскал там много увлекательного. Эта охота за вещами интересна очень: перед очами постепенно встает картина жизни целого народа, и все вырастает нетерпенье узреть ее больше и больше. Купив прядильную машинку, я узрел себя принужденным выяснить и ткацкий станок. Опосля того как была приобретена утварь, пригодились и образцы еды. В общем, я заполучил штук 70 чисто хараритских вещей, избегая брать арабские либо абиссинские. Но всему должен наступить конец. Мы решили, что Харар исследован, как нам дозволяли наши силы, и, потому что пропуск мог быть получен лишь дней через восемь, налегке, т. е. лишь с одним грузовым мулом и 3-мя ашкерами, направились в Джиджига к сомалийскому племени габаризаль».

В этом месте «Африканский ежедневник» обрывается, и хронологию путешествий удалось вернуть только по весьма отрывочному конспекту, который вел Гумилев.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Николай Гумилев записывает песни со слов певца оромо, город Харар, Эфиопия (Абиссиния), 1913 год

Возвратившись в Харэр, Николай Степанович и Сверчков получили документы из Аддис-Абебы, подтверждающие статус русской экспедиции, и 4 июня продолжили собственный путь. Поначалу их маршрут вел на северо-запад по дороге к Дире-Дауа, но позднее они свернули на юг. Тут путешественники опять сталкиваются с местной бюрократией. Имея письма из Аддис-Абебы и от губернатора провинции, они не могут пройти далее, поэтому что местные бюрократы требуют разрешение начальника местной таможни, человека, который по рангу находится еще ниже.

Почти все из записей Гумилева посвящены трудностям, которые они испытывали в дороге.

«Жара смертельная. Ашкеры бунтуют. Успокаиваю их обещанием подкармливать их в пустыне. Идем посреди колючек. Утратили дорогу. Ночь (то есть темное время суток) без воды и палатки. Боязнь скорпионов.



У нас пропал бурнус [плащ], и по абиссинскому обычаю мои ашкеры должны были платить за него. Они пересмотрели все свои вещи и, в конце концов, принялись за вещи приставшего к нам по дороге ашкера. <…> В то время, как одни его держали, остальные вспороли его мешок. Первой вещью там оказался наш бурнус. Вор желал бежать, его схватили и связали. Пришедшие наши друзья абиссинцы ссудили нам оковы, и вора заковали. Тогда он объявил, что у него украли 6 талеров. Мне следовало платить, и я объявил, что раскладываю эти средства на собственных ашкеров. Тогда вора обыскали и отыскали средства в его плаще.



…Длительно не могли отыскать воды и шли до 4,5 ч. Всего 10 часов. Утомились жутко. Купались в цистерне аршин [71 сантиметр] глубиной. Уснули на камнях без палатки, ночкой шел дождик и вымочил нас.



Мы вошли в деревню из 6 лишь соломенных хижин (дамы и детки носят кусочки кожи заместо одежки). Посетили школу. Приобрели ложку и смолы для чернил. Учитель ужасный бандюган. <…> Наутро доктор получил рубаху, чтоб показать дорогу, но длительно желал убежать, и мы его лупили.



Через полчаса прекрасного пути достигнули Уаби, которая разлилась. Орали и стреляли, чтоб спугнуть крокодилов, позже пустились вплавь. Крокодилы кружились здесь же и стращали мулов, которые начали тонуть и нестись по течению. С Если, мул которого опрокинулся, крокодил сорвал гетру, другого мальчугана он схватил за палец. Влажные, мы вылезли и длительно нагие сушились на берегу. Позже ловили рыбу.



У меня лихорадка и почки. Пить нечего».

Болели практически все члены экспедиции: и сам Гумилев, и Сверчков, и местные проводники.

23 июня они пришли в Шейх-Хуссейн. Тут находился мавзолей Шейха Хуссейна, богослова XIII века, который распространял ислам посреди местных обитателей. Его гробница стала местом паломничества для восточноафриканских мусульман.

Далее маршрут шел в город Гинир, самую южную точку похода. Тут они отдыхали три денька и 4 июля вновь выдвинулись в путь, сейчас уже на северо-запад. Им опять пришлось пересекать реку Уэби. О этом говорила сестра Гумилева, мама Если-маленького:

«В иной раз подошли к реке Уаби. Заместо моста была устроена переправа таковым образом: на одном берегу и на обратном были два дерева, меж ними был протянут трос, на котором висела корзина. В нее могли поместиться три человека и, перебирая трос руками, двигать корзину к берегу. Н. С. [Гумилеву] весьма понравилось такое оригинальное устройство. Заметив, что деревья подгнили либо корешки расшатались, он начал раскачивать корзину, рискуя ежеминутно свалиться в реку, кишащую крокодилами. Вправду, чуть они вылезли из корзины, как одно дерево свалилось и трос оборвался».

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Мост (платформа) в движении над рекой Уаби, Эфиопия (Абиссиния), 1913 год

Далее путь пролегал по области Аруси, где не было больших населенных пт, а почти все деревни оказались оставлены жителями, пережидавшими сезон дождиков в горах. Ливни превращали все дороги в непроходимую грязюка. 15 июля караван в один момент натолкнулся на бивак британского путника, исследователя Африки сэра Чарльза Фернанда Рея.

25 июля путники достигнули Лагохердима, станции эфиопской стальной дороги. Прибыв в Дыре-Дауа спустя практически два месяца, Гумилев на страничках путного блокнота подытожит, что за вычетом расстояния меж Дыре-Дауа и Харэром они прошли 975 км. В XXI веке сотрудники Кунсткамеры перечтут длину маршрута, используя современные карты, и получат итог 942 километра.

Гумилев и Сверчков вновь направились в Харэр, где провели некое время, запрашивая помощь у русского посольства. Средства от Академии, предназначенные на оборотную дорогу, не пришли. Из-за неожиданной паузы путники запоздали на пароход и еще около 3-х недель ждали в Джибути последующего рейса. В Петербург они попадут только в сентябре и передадут в Кунсткамеру больше сотки предметов и около 250 негативов. Их фото станут одной из самых ранешних коллекций этнографических снимков из Восточной Африки. Почти все из этих снимков отражают уже издавна исчезнувшую классическую культуру народов региона, запечатленную до начала интенсивных контактов местных обитателей с европейцами.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Старая хараритянка, Эфиопия (Абиссиния), 1913 год

Опосля Африки

В 1914 году, опосля начала Первой мировой войны, Гумилев и Сверчков отправятся на фронт добровольцами. Николай Степанович будет вести войну на Восточном фронте, а в весеннюю пору 1917 года его переведут в Российский экспедиционный корпус — части российской армии, дислоцированные за рубежом в союзных странах. Он вновь окажется за границей, побывает в Швеции, Норвегии, Англии и Франции.

Африку Гумилев не увидит больше никогда, но кое-кого вдохновит своим примером. Одним из таковых людей стал поэт Владимир Нарбут.

В 1912 году у Нарбута появились препядствия с законом: его очередной сборник русская власть посчитала кощунственным и неприятным нравственности и благопристойности. Гумилев, тогда уже два раза побывавший южнее Сахары, порекомендовал ему уехать и перекантоваться в каком-нибудь удаленном месте, к примеру в Африке. Нарбут, воодушевленный гумилевскими рассказами, отправится в Африку, но скоро разочаруется. «Дорогие друзья, — писал он из Джибути, — завидую для вас, поэтому что в Петербурге лучше. Приехал сюда стрелять львов и прятаться от позора. Но львов нет, и позора, я сейчас рассудил, тоже нет. <…> Тут тощища. Какой черт меня сюда внес?»

В Петербург Нарбут возвратился в 1913-м опосля амнистии. По мемуарам современников, «из рассказов его выходило, что „страна титанов, золотая Африка“ — что-то вроде российского захолустья: грязюка, скукотища, дебоширство». Позднее он напишет несколько стихотворений, посвященных данной нам поездке, но там, где у Гумилева встречаются рифмованные описания пейзажей, фауны и местного быта, у Нарбута будет жара, мутная питьевая вода, просящие милостыню прокаженные с язвами и живущие «по-звериному, не по-людски» туземцы.

Сначала 1918 года, когда в Рф уже шла Штатская война, Гумилев оказывается в Лондоне. Тут он не раз встречается со своими соотечественниками и тоже советует им Африку. Такие рассказы пришлись весьма к слову. Русские подданные, рискующие стать русскими гражданами, не весьма желали ворачиваться домой и решали, куда бы эмигрировать. «Абиссиния, — говорил им Гумилев, — это красивое пространство для российских: теплый климат, много солнца, красивая охота. И основное, та же религия: греческая правоверная церковь».

Неслыханные перспективы раскрывались и для ведения торговли: «за два фунта соли вы получите слоновий бивень; за два коробка спичек — шкуру леопарда» — стоило только привезти с собой побольше соли и спичек. Как минимум двое из его слушателей направились в Абиссинию. Один погиб от лихорадки, а иной стал инструктором в местной армии. Сам Гумилев в апреле такого же года Африке предпочтет Россию.

Гиены, лихорадка и обеды в императорском дворце: как

Опосля германской газовой атаки Николай Сверчков получит болезнь легких и умрет в 1919 году по дороге в Кутаиси. В июне 1921 года у Гумилева выйдет сборник африканских стихов «Шатер» с посвящением «Памяти моего товарища в африканских странствиях Николая Леонидовича Сверчкова». В августе в Петрограде Гумилева арестуют по обвинению в участии в комплоте против русской власти, а спустя три недельки расстреляют. В Русском Союзе его имя будет под запретом, и законно его стихи в первый раз опубликуют лишь в 1986 году.

Источники:


  • Гумилев Н. Электрическое собрание сочинений. Ссылка.
  • Давидсон А. Мир Николая Гумилева, поэта, путника, вояки. М.: Российское слово, 2008. 316 с.
  • Зобнин Ю. Николай Гумилев. Слово и дело. М.: Яуза, 2016. 640 с.
  • Полушин В. Николай Гумилев. Жизнь расстрелянного поэта. М.: Юная гвардия, 2015. 768 с.
  • Фокин П. Гумилев без глянца. СПб.: Амфора, 2009. 480 с.
  • Лукницкая В. Николай Гумилев: жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л.: Лениздат, 1990. 301 с.
  • Давидсон А. Лекция «Николай Гумилев на фоне Серебряного века» в Высшей школе экономики. Ссылка.
  • Давидсон А. Лекция «Николай Гумилев и культура Серебряного века» в Высшей школе экономики. Ссылка.
  • Шапошников М., Давидсон А. и Степанов Е. Программка «Наблюдающий» // Телеканал «Наша родина — Культура» / Эфир от 25.04.2016. Ссылка.
  • Чистов Ю. Эфиопская экспедиция МАЭ 2008 г.: по следам Н. С. Гумилева // Радловский сб.: исследования и музейные проекты МАЭ РАН (Российская академия наук — государственная академия наук, высшая научная организация Российской Федерации, ведущий центр фундаментальных исследований в области естественных и общественных наук) в 2008 г. МАЭ РАН (Российская академия наук — государственная академия наук, высшая научная организация Российской Федерации, ведущий центр фундаментальных исследований в области естественных и общественных наук), 2009. Ссылка.
  • Вольпе М. Николай Гумилев: спасение в Африке. М.: Галактика, 2019. 192 с.

Отыскиваете наилучшие тексты PRTBRT по ссылке. Нас можно читать всюду, но в особенности комфортно — в Facebook, «ВКонтакте», и Telegram канале. Плюс, у нас есть Instagram, там прекрасно!